и насмешками. Потом Кэрол резко дернула меня за руку, ее глаза вспыхнули. Рэймонд Мэй нервно махнул на все рукой.
Мы трое остались одни на платформе, ряды перевернутых стульев тянулись через площадь. В двадцати ярдах от статуи, начавшей жалобно хныкать, стояла Лоррейн Дрексел. Я ожидал найти на ее лице ярость и возмущение, но вместо этого в ее неподвижных глазах отразилось спокойное и непримиримое презрение вдовы в трауре, оскорбленной на похоронах мужа. Пока мы неловко ждали, глядя, как ветер уносит разорванные программки, она развернулась на своих подбитых алмазами пятках — и пошла через площадь прочь.
Никто больше не хотел иметь ничего общего со статуей, поэтому мне ее в итоге подарили. Лоррейн Дрексел покинула Алые Пески в день, когда сомнительное произведение искусства демонтировали. Прежде чем она отбыла, Рэймонд коротко переговорил с ней по телефону. Я предположил, что разговор выдался довольно неприятный, и не стал подслушивать по совмещенной линии.
— Ну так что? — спросил я, когда трубки были повешены. — Она требует ее назад?
— Нет. — Рэймонд казался слегка озадаченным. — Сказала, что статуя теперь наша.
— Наша — в смысле, наша с тобой?
— Наша — в смысле, для всех. Общественное достояние. — Рэймонд налил себе виски из графина, стоявшего на столике на веранде. — Она сказала это — и рассмеялась, представь себе!
— Вот как. Что же тут смешного?
— Понятия не имею. Она лишь добавила, мы еще дорастем до любви к этой статуе.
Пристроить детище было некуда, и я распорядился поставить ее в саду. Без каменного пьедестала эта штуковина насчитывала всего шесть футов в высоту. За кустарниками она притихла и стала излучать приятные мелодичные гармонии — мягкие рондо переливались в полуденном зное. Рев ситара, разбрасываемый статуей на площади подобно яростному воззванию Лоррейн к своему мертвому возлюбленному, исчез совсем, словно изгнанный демон. Я был столь ошеломлен катастрофой на церемонии открытия, что почти не изучил статую толком. Что ж, в моем саду она выглядела куда лучше, чем в центре Алых Песков. Через несколько дней я почти забыл о ней.
Примерно через неделю после обеда мы сидели на террасе, развалившись в шезлонгах. Я уже почти заснул, когда Кэрол сказала:
— Мистер Гамильтон, мне кажется, она движется.
— Кто?
Секретарша подалась вперед, склонив голову набок.
— Статуя. Она выглядит как-то иначе.
Я сосредоточил взгляд на силуэте в двадцати футах от меня. Решетка радиатора наверху слегка наклонилась, но три антенны-стебля все еще казались более или менее вертикальными.
— Должно быть, дождь прошлой ночью размягчил землю, — сказал я, прислушавшись к тихим мелодиям, кружившимся в теплых воздушных вихрях. Лениво откинувшись назад, я вновь утратил к творению Лоррейн Дрексел интерес. Кэрол закурила сигарету — на это ушло у нее четыре спички — и прошла через веранду.
Когда я проснулся через час, она уже снова сидела в шезлонге, нахмурив лоб.
— Что стряслось? — поинтересовался я. — Видок у тебя встревоженный.
Потом кое-что привлекло мое внимание, и…
— А ты права, — сказал я, с минуту разглядывая статую. — Она движется.
Кэрол кивнула. Очертания статуи заметно изменились. Решетка превратилась в открытую гондолу, тональные ядра которой, казалось, вывернулись к небу, и три антенны теперь отстояли друг от друга на большее расстояние. В целом геометрия постройки как-то неуловимо изменилась.
— Я так и думала, что в конце концов вы это заметите, — сказала Кэрол, когда мы подошли. — Из чего она сделана?
— Кованое железо, если мне не изменяет память. Но в ней, должно быть, много меди или свинца. Скорее всего, она проседает от жары.
— Проседают вниз, а она вытягивается вверх.
Я дотронулся до одной из подпорок. Та упруго трепетала под моей ладонью, когда воздух приводил хаотично размещенные лопасти в движение; ее вибрации никак не желали сходить на нет. Вцепившись в подпорку обеими руками, я попытался удержать ее на месте. Низкий, но отчетливый пульс тогда охватил и меня.
Я попятился, отирая с рук отслоившийся хром. Моцартовские гармонии исчезли, и теперь статуя издавала серию низких аккордов, наводящих на мысли об этюдах Дворжака. Пока Кэрол стояла босиком, я вспомнил, что высота, которую мы задали Лоррейн Дрексел, была ровно два метра. Но статуя была на добрых три фута выше Кэрол, по меньшей мере шесть-семь футов в поперечнике. Лонжероны и стойки выглядели толще и прочнее, чем прежде.
— Кэрол, — сказал я. — Принеси мне резак, пожалуйста. В гараже наверняка есть один.
Она вернулась с двумя напильниками и ножовкой.
— Вы распилите ее на металлолом? — с надеждой осведомилась она.
— Дорогая моя, это оригинальная работа Лоррейн Дрексел. — Я взял один из напильников. — Я просто хочу убедиться, что не схожу с ума.
Я начал делать небольшие надрезы по всей статуе, стараясь, чтобы они выходили точно на ширине напильника. Металл был мягким и легко поддавался «обработке»; на поверхности было много ржавчины, но под ней меня ждал яркий сочный блеск.
— Славно, — подытожил я, закончив. — Теперь пойдем выпьем чего-нибудь.
Засев на веранде, мы стали ждать. Поглядывая время от времени на статую, я готов был клясться, что она неподвижна. Но когда час спустя мы вернулись, гондола снова развернулась — и повисла над нами огромной металлической пастью.
Не было никакой необходимости сверять расстояние между надпилами. Все оставленные инструментом метки были теперь по крайней мере вдвое дальше друг от друга.
— Мистер Гамильтон, — подала голос Кэрол, — посмотрите вот сюда.
Она указала на один из шипов. Сквозь внешнюю чешую хрома торчали острые маленькие соски. Несомненно, это были зарождающиеся певчие ядра.
Я внимательно осмотрел остальную часть статуи. Повсюду на ней проступали новые побеги металла: дуги, зазубрины, острые двойные спирали, скручивающие первоначальную модель в более сложную конструкцию. Смесь полузабытых звуков, фрагментов сотен увертюр и отголосков тысяч симфоний образовывала вокруг творения Лоррейн Дрексел своеобразную звуковую ауру. Теперь статуя стала выше двенадцати футов. Я нащупал одну из тяжелых распорок, и пульс стал сильнее, равномерно пробиваясь сквозь металл — словно подгоняемый звуками собственной музыки.
Кэрол наблюдала за мной с напряженным и обеспокоенным видом.
— Все в порядке. — Я махнул рукой в ее сторону. — Эта штука всего-навсего растет.
Мы вернулись на веранду и стали наблюдать.
К шести часам вечера статуя стала размером с небольшое дерево. По саду носились, то и дело сплетаясь друг с другом, энергичные ноты увертюр Брамса и Первого фортепианного концерта Рахманинова.
— Самое странное, — заметил Рэймонд на следующее утро, стараясь перекричать шум, — что это все еще оригинальная работа Дрексел.
— В смысле — произведение искусства?
— Да, и даже больше. Если взять любую ее часть — можно обнаружить,
